Роман написан в 1923 году в эмиграции и рассказывает о разрушенной мечте писателя. Он собирался купить домик в Крыму, чтобы осесть там с семьей и спокойно жить рядом с морем и самобытной крымской природой. Но пришлось не уехать на полуостров, а сбежать в 1918 году из большевистской Москвы. Крым в этот момент был занят немецкими войсками. Шмелевы жили сначала в пансионе «Вилла Роз», затем купили собственный домик в Алуште – сейчас в нем открыт музей писателя. Красная армия заняла полуостров осенью 1920-го года – тогда же большевики арестовали и (как писатель выяснил через много лет) расстреляли его единственного сына Сергея. Эту атмосферу – увиденного, воспринятого, пережитого – и передает роман «Солнце мертвых».
Книга, с одной стороны, принадлежит своему времени, о
котором мы до сих пор читаем, думаем, спорим. Это время революции и гражданской
войны. С другой, ее надо читать, учитывая контекст литературы русского зарубежья
– Шмелев писал по воспоминаниям, уже живя во Франции.
Если закрыть глаза на два этих аспекта – гнев по отношению к
большевикам, основанный на крайне негативном личном опыте, и характерную для
всех писателей русского зарубежья боль от потери не просто родины – родного тихого
дворянского мира, утраченного безвозвратно, роман этот оказывается об амбивалентности
человеческой природы: жестокой бессердечности и взаимопомощи, воле к жизни.
Крым, Алушта – райский уголок, красивейшие горы Димерджи и Чатырдаг,
синее море – здесь на уютных дачах с садами селилась русская интеллигенция,
профессора и писатели работали над книгами, ходили в гости друг к другу пить
чай, жили размеренно, наслаждаясь прекрасной природой. Но пришли большевики – к
ним Шмелев относится, как к лютой стихии, расчеловечивает их. Налетела стихия и
унесла множество жизней, разорила цветущий край. Гибнут сады, о которых некому
заботиться, гибнут животные, но, прежде всего, гибнут люди.
Поначалу читать даже неприятно – писатель играет на сильных
контрастах, вызывая яркие эмоции, показывая рядом безмятежную равнодушную,
невероятной красоты природу и природу культивированную, которая погибает без
человека. Тощие коровы. Куры, которые смотрят отчаянным взглядом и больше не
могут нестись. Павлин с ощипанным хвостом, которого прогнал хозяин, потому что
нечем кормить – и он ходит то тут, то там, но иногда, словно забывшись,
возвращается к своему месту, своей пустой миске. Погибшие розы, запущенные
миндальные сады. Рассказывает истории гибели людей – ни за что, за недоразумение,
без суда и следствия в застенках. Показывает, как вседозволенность большевиков превращает
их в чудовищ, терроризирующих местных. Такая подача выглядит слишком
манипулятивной, хочется сказать: «Так нечестно, так нельзя!»
Но втягиваешься в текст и начинаешь выделять в нем другое,
может быть, более важное. Вот ситуация, когда деньги, дворянство, вещи, дома,
статус больше не значат ничего. Нечем отгородиться от стихии – большевизма ли, голода,
природы. Что остается? Сиюминутная человечность, взаимопомощь, поддержка. И еще
память. Привычки. Достоинство. Профессор не может сжечь труд всей своей жизни: «Комодиком
топлюсь, последним комодиком... Ящики у меня есть, из-под Ломоносова... с карточками-выписками...
хо-роших четыре ящика! Нельзя, матерьялы для истории языка... Последнюю книгу дописываю...план
завершаю... каждый день работаю с зари, по четыре часа». Это все равно что продолжать
писать книгу на тонущем «Титанике» – с одной стороны, бессмысленно, с другой –
удерживает в человеческом состоянии.
Солнце, которое светит для мертвых или почти что мертвых
людей, смеется, ему все равно. Людям – не все равно, до последнего не все равно,
пусть даже «лучше теперь в земле, чем на земле». И в созданном Шмелевым
ощущении жуткого апокалипсиса среди природных красот отыскивается тропинка в будущее
– однажды снова зацветут сады, люди будут читать и писать книги, но это будет
уже в другой стране, не в той, которую писатель потерял навсегда.
 |
| Домик Ивана Сергеевича Шмелева в Алуште. Фото с сайта музея. |
И характерная цитата:
«Тянется из неведомого клубка нить жизни – теплится,
догорает. Не таится ли в том клубке надежда? Сны мои - те же сны, нездешние. Не
сны ли - моя надежда, намечающаяся нить новой, нездешней жизни?.. Туда не через
Ад ли ведет дорога?.. Его не выдумали: есть Ад! Вот он и обманчивый круг его...
– море, горы... – экран чудесный. Ходят по кругу дни – бесцельной, бессменной сменой.
Путаются в днях люди, мечутся, ищут... выхода себе ищут. И я ищу. Кружусь по
садику, по колючкам, ищу, ищу... Черное, неизбывное - со мной ходит. Не отойдет
до смерти. Пусть и по смерти ходит.
Темнеет в моем саду. Молодой месяц уходит за горб горы. Почернела
Кастель, идет с Бабугана ночь. Под ним огневая точка – сухая трава горит, – под
будущую пшеницу?.. Не будут сеять пшеницу – последнее. Будут сеять другие, кто
выживет и дождется тучной земли, тленьем набравшей силы. Не костер ли горит под
Бабуганом? Не страшно ему гореть! Каждую ночь погибают под ножом, под пулей. По
всей округе, по всем дорогам. А круг все узится. Везде доживают люди по
пустынным дачкам, по шоссейным будкам, по хуторкам. Застрявшие дорожные сторожа
и сторожихи, былые прачки, беспомощные старухи, матери с мелюзгой сыпучей.
Некуда никому уйти. Пойти за горы? дотащиться до перевала и умереть неслышно?
Это они могут сделать дома. А в шоссейной будке чего бояться? Изнасилуют
девочку? Изнасилуют... а может и швырнут хлеба!.. Не убежишь из круга. Камню
молиться, чтобы разверзлись горы и поглотили? пожгло солнцем?..
Уйти? Бросить осиротевший домик и балочку, где
орех-красавец? Последнее поминание... Размечут, порубят, повырывают – сотрут следы.
Я не уйду из круга».
Комментарии
Отправить комментарий