Иннокентий Анненский «Книга отражений. Вторая книга отражений»

Не знаю, в какой момент я подсела на жанр «книги о книгах», но если автор интересный человек, в таких вроде бы «вторичных» текстах можно найти целые отдельные миры. Я уже писала о критике Ходасевича – но это именно прикладная критика, сиюминутная, для быстрого отклика на вышедшие произведения (и тем интереснее читать это сто лет спустя). А вот сборники Иннокентия Анненского «Книга отражений» и «Вторая книга отражений» совсем другие. Это эссе, в которых автор, погружаясь в прочитанное, пытается соотнести его со своими установками, с миром вокруг, с правдой жизни. Действительно пытается увидеть отражение жизни в текстах, как в зеркале или водной глади.

Это не просто рецензии – Анненский то по-своему начинает пересказывать сюжет, добавляя свои ощущения и эмоции к каждому повороту или образу, то вдруг пускается в пространные рассуждения о морали, ценности и смысле жизни, то все-таки переходит на анализ непосредственно текста, но тоже по-своему, уникально: ему нужно, чтобы текст был максимально правдив, лишен эмоциональных манипуляций и какого-либо лицемерия. Кажется, что такое суждение слишком сурово, жестко, но нет – Анненский старается увидеть лучшее даже в произведениях, которые ему как будто не очень близки.

Анненский И. Книга отражений. Вторая книга отражений. – М.: Ломоносовъ, 2014. – 304 с.

Роман, повесть или рассказ не сводятся к сюжету, не замыкаются внутри сказанного – критик ищет выход в вертикаль, к высшему смыслу, а значит в какой-то момент неизбежно переходит от суждений о конкретном тексте к анализу авторского мира и авторского эго. Если кто-то и считает, что текст живет отдельно от его создателя, то только не Иннокентий Анненский. Восхищаясь деталями и образами в книгах Достоевского, он, тем не менее, отмечает: «Сильнейшие из психологических символов бросались Достоевским мимоходом, и часто их приходится разыскивать теперь где-нибудь в сравнениях, среди складок рассказа – так мало значения придавал им сам писатель. Божественная сила духа, веющего в людях, где он хочет, и безмерность человеческого страдания, которая нужна была поэту, чтобы показать нам всю силу и все величие нашей души, – вот мотивы Достоевского и критерии того, что считал он важным и что неважным, что интересным и что ничтожным в собственном творчестве».

Что так важно для многих читателей, критиков и даже издателей – стройный сюжет, ясный слог, красивые метафоры – для Анненского столь же второстепенно, как кружевные наличники на рамах, если окна никуда не ведут и ничего не показывают. Произведение он оценивает по гамбургскому счету, сканирует, словно мозг томографом, чтобы обнаружить, есть ли в этом биение жизни, борющейся со смертью, и, если есть, – многое готов простить, а если нет… Никакая красота и стройность не спасает в его глазах текст без сверхзадачи. Если бы сегодня существовал критик, подобный Анненскому, возможно, современные читатели обнаружили вокруг совсем другую литературу, а в ней совершенно иные смыслы.

Вот что он пишет о ворчливом толстом Гамлете, преображенным гением Шекспира в символ, в полубога. Человек вроде бы неприятный, трудный, непонятно чем мающийся, «Гамлет завистлив и обидчив, и тоже как художник. <…> Видите ли: зависть художника совсем не то, что наша… Для художника это – болезненное сознание своей ограниченности и желание делать творческую жизнь свою как можно полнее. Истинный художник и завистлив и жаден. <…> Гамлет символизирует не только чувство красоты, но еще в сильнейшей мере ее чуткое и тревожное искание, ее музыку». Шекспировского Гамлета называют гением, хотя он ни к чему конкретному свою гениальность не прикладывает: он не поэт, не художник, не актер, но он – все это сразу.

Вот эту призрачную гениальность, чувствительность к красоте мира (при понимании всех его отвратительных, страшных сторон), к полноте жизни (при понимании собственной конечности и неотвратимости смерти) ищет и сам Анненский в литературе, а, найдя, переворачивает представление читателя о произведениях, о которых писаны тонны аналитических текстов. Просто смотрит взглядом уникальным и проницательным, и размышляет прежде всего как особенный, чувствительный и не ограничивающий себя банальностями человек. Ради таких открытий и стоит читать прозу вроде дневников, писем, эссе, заметок – если их пишет необычный человек, есть шанс получить столь мощное и настоящее остранение, что необязательно даже ехать в путешествие или другими испытанными способами выдергивать себя из рутины.

Отдельного упоминания заслуживает удивительное эссе Анненского о поэзии Бальмонта – оно больше всего похоже на привычную нам сегодня критику и одновременно демонстрирует все вышеперечисленное: уникальную «линзу» Анненского, его чувствительность к моральным ценностям, к текучести языка – но только если украшения обрамляют окно, в котором виден свет.