Васа Солому Ксантаки «Любимый город»

Очаровательная маленькая книга, роман в письмах, полный света и красок, радости и горечи, сиюминутных впечатлений и драгоценных воспоминаний.

Гречанка Сильва, дочь коммуниста, пропавшего во время гражданской войны в Греции, зимой 1991 года приезжает по делам в Россию, в Мурманск. Отсюда она начинает серию писем своему брату Андрею (так переводчик русифицировал имя «Андреас»). Скоро Сильва оказывается в Санкт-Петербурге в надежде отыскать следы пропавшего отца: «Пока не увидишь своего близкого мертвым, пока не похоронишь его и не оплачешь, пока не получишь какое-то свидетельство, подтверждающее его смерть, просто невозможно погасить в себе последний огонек надежды, тлеющий в душе вопреки всему». Не найдя ничего об отце, она находит нечто не менее ценное: любовь. Это любовь к городу, к чужой стране, к людям. С этого момента Сильва приезжает в Петербург каждое лето, гуляет, наблюдает, размышляет и пишет письма. Заканчивается эта односторонняя переписка в 1998-м году: то есть это своеобразный документ противоречивой и бурной эпохи девяностых. И взгляд Сильвы на время и людей неожиданный, удивительный, комплиментарный.

Ксантаки В.С. Любимый город / пер. с новогреческого М. Бородкина. — М.: Алетейя, 2020. — 152 с. — (Серия «Библиотека новогреческой литературы»).

Как можно понять из предисловия русской подруги писательницы, Ольги Николаенковой, роман в письмах автобиографичен: отец Васы Ксантаки в самом деле пропал во время гражданской войны, и она действительно поехала в Россию, чтобы отыскать его. Как пишет философ и богослов Христос Яннарас, это «"путевые заметки" только в смысле свободного путешествия от размышления к размышлению, а не путевые заметки о впечатлениях», и это так: мысль течет свободно, лишь отталкиваясь от внешних впечатлений, но не скованная ими. Здесь много внутреннего, личного, это записки странницы в чужой стране, в них раздвоенность человека, который не может не любить родину, но совершенно очарован другой землей.

По сути, это не письма, а маленькие филигранные эссе. О сути языка, своего и чужого: «И только сейчас я понимаю, что, лишь увлекшись словом, стихами, острыми как серп, можно выучить иностранный язык», «Увы, я не успею выучить как следует столь сказочно красивый язык, напоминающий мне луну, погруженную в воды», «Что же такое Греция? Солнце и теплое море, в котором летом плещется сама беспечность и беззаботный отдых. Что еще? Собственная письменность. Никто не понимает греческие буквы».

О таких разных южном и северном мирах, о том, как природа формирует культуру и характер: «...эта северная культура, молчаливая, сдержанная внешне и бескрайняя внутри», «Наша страна маленькая и хрупкая, в ней много оттенков лазури — и в этом ее сила: но есть и другая Греция, напоминающая золотистую маргаритку, которую треплют наглые, вездесущие руки. А здесь, в Петербурге, ты видишь величие, народные массы, пространство, бесконечное терпение — при виде этого меня охватывает трепет».

О мертвых и живых, их взаимоотношениях, разговоре, памяти: «Памятник девочке, давным-давно прошедшей через любовь и слезы, девочке с волосами, зачесанными вперед, и с руками, сложенными лодочкой. Время внесло свои коррективы — пальцы обломаны, но их образ все еще угадывается, и взгляд ребенка устремлен на руки. В руках у нее — опавшие листья деревьев. Думаю, что весной памятник и ладони, сложенные лодочкой, заполняют цветы, падающие с деревьев, а зимой она держит в руках тяжелый снег», «Могила. Память. Напоминание. Древние греки называли могилу знаком. Знаком: чтобы наши тяжелые веки не смыкались в пустоте, и чтобы мы не засыпали вечным сном». Размышления о смерти неслучайны: потеря мужа и отца, тяжелая болезнь оставшейся в Греции дочери придают в целом светлому взгляду рассказчицы оттенок печали, скорби и смирения.

Авторский голос обретает поистине поэтическую силу, когда речь заходит о любимом, драгоценном, сильно впечатлившем. Каждый раз в Питере — обязательное посещение Мариинского театра, непременно русский балет. Сильва пишет о том, что может ходить на балет каждый вечер, даже если дают одно и то же представление, потому что оно на самом деле никогда не бывает одним и тем же. Она создает мини-поэму в прозе о балеринах: «Как будто они такими и рождаются, способными парить. Танцуют их лица, и волосы, их тонкие руки-веточки колышутся на ветру, живые аллеи раскрываются и смыкаются, и слезы, и раны. Балерины расправляют крылья, взлетают, превращаются в стайку, на их глазах проступают слезы, если они в одиночестве, и потом — пресная фотография на память, повешенная где-нибудь в обветшалом коридоре Оперного театра — смерть лебедя!»

Наконец, всё в этих текстах дышит любовью к красоте и атмосфере Санкт-Петербурга: «…ах, если бы было возможно вообще отсюда не уезжать!», восхищением и уважением к России: «…здесь я нашла чужую страну, чуть менее покосившуюся и съехавшую с вековых устоев, которую мне предлагается воспеть – а я ведь приехала сюда, чтобы добиться объяснений – но почему Россия напоминает мне мою родину, какой она была в стародавние времена. И пусть над бедностью России издеваются Флобер или Симона де Бовуар, но и мне удалось немного узнать ее. Россия – самодостаточная. Феникс! Горячо любимая». Удивительно, что в девяностые, которые нам вспоминаются опасными и нестабильными, взгляд греческой интеллектуалки выхватывает только лучшее в нашем менталитете: «Русские никогда не гадят там, где они живут. С улыбкой на устах, они не показывают, что у них на душе, даже в самых трагических обстоятельствах», «...внутренняя свобода русских людей является их добродетелью: будто бы не было у них всех этических испытаний, войн, преступлений, диктатуры, вероломства и страхов».

Эта небольшая книжка одновременно тревожит и успокаивает: всё преходяще, войны заканчиваются, кризисы разрешаются, а красота, любовь и правда побеждают. Пусть даже это внутренняя, тихая и незаметная победа — маленькая и хрупкая, как цветок.